Насмешливый лик луны

Александр Кайданский

Я мог бы скрыть свое имя, не упоминая его вообще, или назваться чужим, – все равно я не праведник, даже если вы оправдаете меня. Я и не нуждаюсь в оправдании. В сущности, я ничего не сделал, хоть мне от этого не легче. Эти самые пальцы, что неуверенно держат ручку, уже лежали на волнисто-мягкой шее, готовые сжаться клещами, а сила в них от природы страшная, стаканы лопаются, и я не знаю, зачем природа дала мне такую силу. Тогда мелькнула мысль, что именно для ее шеи, чтобы – раз! – и все спокойно, и тишина. Именно так: не для экстаза обладания, как у маньяков, а для необъяснимого облегчения. И уже пришлось бы адвокатам с докторами рыться в моем мозге, искать за деньги смягчающие обстоятельства, нарушенную психику, возможно и нашли бы, это их работа. Хватит предисловия. Меня зовут Шамот. Обычное имя для мест, где я родился: Ша-мот. >>>>

Прогулка

Алекс Скерцо

И тут в голову пришла мысль отправиться на кладбище.

Вообще-то уже было поздно, мне хотелось спать и кушать, но обычно, если Виккиту приходила в голову какая-то очередная идейка, то можно было попрощаться со спокойствием на ближайшие несколько часов. Все зависело от того, как быстро его осенит чем-то новым. Странно, но в тот вечер, когда мы выходили на улицу, я был почти уверен, что он сегодня не предложит обводить мелом свои контуры, лежа на асфальте; обворовывать зоомагазин для похищения черепашек или мышек; вызывать дриад, стоя у дерева, или еще что-нибудь похлеще, как бывало каждый раз во время наших прогулок. Дома, у него или у меня, мы находились в относительной безмятежности, если не учитывать его периодического застывания над заинтересовавшей книгой или оцепенения, если он начинал вслушиваться в уличные шумы или шорохи темноты. Однажды он рассказал, как просидел на остановке полчаса, слушая классный индастриел с необычными ударными, доносившийся из окна, пока не понял, что это был шум машин, а не чья-то мощная стереосистема.

Но в этот вечер он быстро расставил хрустальные бокалы моей прабабушки в гамму си-минор (я это все-равно не оценил за неимением слуха), поводил взад-вперед вилкой, повыстукивал мелодии, а потом поволок меня на улицу. >>>>

Повесть Белкиной

Лора Белоиван

Я сидела на скамейке на ж/д платформе станции Океанская и размышляла, дала б я Пушкину или нет. С одной стороны, вроде все давали, с другой – западло: все ж давали. Вот опоздала я на электричку, луна в небе – может, повыть? – а тут бы сейчас А.С.: здравствуйте, мадмуазель, пойдёмте вставим в вас часть меня. Пошла бы? Сижу и думаю: поскакала бы вприпрыжку. Даже вот в эти кусты согласилась бы залезть, если, конечно, там не сильно насрано. >>>>

На краю земли

Кайя

Он появился на третий день, сразу после полудня: расплывающаяся в горячем воздухе строчка цветной пыли. Как потом оказалось, шел он черт знает откуда черт знает куда, и такая исключительная осведомленность рогатого объяснялась весьма незатейливо: путник приходился ему племянником. А всем известно – племянники и человеческого-то роду – люди шальные и темные. Этот же мог состязаться с собственным дядей: нечисть рядом с ним пускала белый песок на раздувах зыбью и буйствовала почем зря.

Поначалу, обернутый дрожащим от жара воздухом и ведьмиными рыжими космами, нежданный гость привиделся издали поселянам исполином абсолютно звериного облика. А потом оказался обычным бродягой. >>>>

Анданте

Алиби

*

У слесаря Ермакова отсыпной.

Отоспаться он смог до половины восьмого.

Разбуженный методичным галечным шорохом из открытой форточки и запахом вареной капусты из кухни, Ермаков потянулся к табуретке, стоящей рядом с кроватью навроде тумбочки. «Тумбочка» традиционно вмещала на себе мятую пачку «Прибоя», спички и оловянную плошку-пепельницу. Вытряхнув пуржащую табачными крошками папиросину и замяв девственный бумажный мундштук в нужных для зубов и пальцев местах, Ермаков в бычьей задумчивости посидел на краю кровати. Шорох за окном был жив и назойлив. >>>>

Идти

Кайя

Карой – узкий черно-белый человек, очень острый, словно упакованный сам в себя. Обычно кости спрятаны под мышцами, кожей – какой уж придется: светящейся, обветренной, морщинистой… А здесь – наоборот: кажется, что все мягкое – внутри, выглядывает при ходьбе из-за костяного каркаса, но не более. Карой был бы похож на нарисованную угольком фигурку, если бы не необходимость изредка есть, находить себе новую одежду и всю жизнь расписываться одним именем. Угольные человечки все-таки выше этого.

Лет ему ни много, ни мало. Никто просто не знает: сколько. Каждый вечер он появляется на восточной трассе: хорошо, если к полуночи ему удастся дойти до своего дома, который на самом деле ему не принадлежит.

Вот по Карою побежали строчки дождя – тот же уголек, только полегче. Или нет: как уж получится. Дрогнет рука, и надвигающаяся ночь порвется надвое кляксой – такой же острой, как и сам Карой.

Он всегда покрыт летней пылью: она так и пахнет – июнем, жарким асфальтом и горячими камнями; прозрачная, но тяжелая. И чем темнее становится вокруг, тем легче ее увидеть: белесый налет на волосах и одежде. Очень похоже на цвет поездов дальнего следования со стажем или на следы испарившейся морской воды. >>>>

Сказка о летчике и выпавшем в августе снеге

Сказка о летчике и выпавшем в августе снеге

Роман Карнизов

Тысячи голубей взмыли в небо шестого августа.

Двести тридцать тысяч людей замерли вспышкой света - божественная десница коснулась их.

Сэй слушала радио, когда ее руки перестали вышивать, голоса воззвали сверху сбросить - потом сойдет с ума, в голове его вспыхнет огненный шар - тысячи детей с большими глазами стали ангелами, бабочками с обгоревшими крыльями. Вода в реке закипела - Сэй приступила к чайной церемонии.

Плоть разлагалась на глазах, источая дух. Во многих местах руки Сэй, словно бледные кисти художника над холстом, двигались от тела отдельно - пассы в воздухе, смеси раскаленных газов, - атмосфере печи, у которой сталевар в шерстяной фуфайке замер неподвижно у открытой двери. Вспенилось время, части его пошли вспять, разрушились, и пространство в этих местах, обезумев, продолжало разрываться, уничтожая самое себя. Слезы Сэй улетали вверх, ее тело парило, как весенняя земля, испарялось, источая жизнь непрожитых лет - он сойдет с ума, оказавшись на мгновение почти богом, судьбой, кармой для двухсот тридцати тысяч, принявших смерть с улыбкой. >>>>

Другая сторона

Ян Гамарник

Двадцать тысяч лет тому назад, отступавший на север ледник беззаботно и неуклюже творил рельеф, лепя кое-где холмы, но тут же, как безумный гончар, сминал и разравнивал их в долины. И лишь только в одном месте, где теперь городок Бала, встретил ледник отчаянное сопротивление скальной базальтовой породы. Древняя застывшая лава не желала уступать напору льда, и тот не выдержал и треснул, так и не разровняв недавно воздвигнутые им самим скалы.

То, что не смог сделать ледник, через двадцать тысяч лет довершили динамит, кирка и лопата. Тысячелетний камень сопротивлялся как мог, но будучи не в состоянии сдержать человека, сделал всё, чтобы максимально затруднить постройку дороги, сбить её с прямого пути, заставить её петлять многочисленными террасами, увести от цели всякого проезжего и прохожего, завести в никуда, в каменный лабиринт бесконечных поворотов, спусков и подъёмов.

Такова была месть потревоженной горы. Так появился Линкольн-проезд. >>>>

Письмо дочери

Татьяна Марчант

Надя заботливо поправила сбившуюся набок кровати бабушку и, как бы, между делом заметила:

- Вот и бабушка наша – того же мнения…

Николай раздраженно дернул с ноги неподатливый сапог, но толстый вязанный носок намертво присосался к стельке. Николай оголтело вытаращился на кухонный стол с дымящийся сковородкой жаренной картохи. Еще раз отчаянно рванул с ноги заляпанную осенней грязью резину и бессильно всхлипнул.

- …совсем уже всю совесть свою потеряли, - продолжала Надя, нарезая хлеб толстыми, неровными ломтями.

Прочно расставив ноги в стороны она стояла напротив Николая. Одной рукой Надя прижимала буханку к своей твердой груди, скованной ситцевым бюстгальтером, рельефно выделявшимся под домашним халатом. А другой вонзала в позавчерашнюю хлебную мякоть кухонный нож, потупевший за долгие годы безжалостного использования.– И на что им, спрашивается, второй телевизир-то нужен? И по первому-то ничего не показывают, так они – давай – второй купи! Совсем уже поохренювали от своего богатства! >>>>

Прибытие поезда

Дмитрий Данилов

Загудело, и над верхушками деревьев показался дымок. Поезд приближался.

В этом месте железный путь раздваивается, образуя так называемую станцию. А потом две колеи снова объединяются и уходят в густую лесную пустоту.

Как положено: платформа (просто земля), вокзал. Роль вокзала играет маленькое, геометрически неровное здание, составленное из кривых линий и углов. Один кусок здания вроде бы из камней, другой - рассохшийся, деревянный, с торчащими железками. Есть даже, как это ни удивительно, табличка с названием станции и соответствующего ей одноименного населенного пункта. Но прочитать это название затруднительно, даже совсем невозможно.

Если присмотреться, можно увидеть сидящих около вокзала на каком-то предмете (вроде бревна) людей. Это:

Володя Вовов, персона в штанах и куртке. Лицо его наклонено вниз и спрятано в заскорузлые, громадные руки.

Эммануил Скляренко, дрожащий, всхлипывающий, гладко выбритый и прилично одетый.

Нелли Петровна Кубова. Все время перекладывает унылые, ничтожные предметы из полиэтиленовой сумки в местами рваный полиэтиленовый пакет и обратно в полиэтиленовую сумку, тоже местами рваную, но кажется при этом совершенно неподвижной, как некрасивое изваяние из камня или металла.

Человек, фамилия которого неизвестна даже ему самому. Впрочем, зовут его, кажется, Иван. Вроде бы, он директор завода или даже начальник станции. Иван неотрывно уставился в воображаемую точку над верхушками деревьев. Кажется, ему удалось немного отвлечься от управления и решения вопросов.

Все они опираются спинами о вокзал, молчат и почти не двигаются. Вдалеке, у края леса потерянно бродит какая-то неизвестная понурая фигура человека или, может быть, другого существа. >>>>

Марка пола. Рассказ о Китае 93-го года

Анатолий Хулин

Голос: "Один рыбак выловил в реке мертвеца. Пришли родные утопленника: "Отдай нам труп. Мы заплатим тебе сто долларов." "Дайте тысячу," - сказал рыбак. Люди подумали и ушли прочь...

Мудрец Лао-Дзы сидел на горе. К нему пришел рыбак: "Что мне делать? Я выловил труп. Родные утопленника предложили за него сто долларов. Но я хочу тысячу..." "Проси две, - сказал Лао-Дзы, - Кроме, как у тебя, они нигде не купят этот товар."

Россия, Москва, наши дни. За столиком в баре сидят два прилично одетых молодых человека лет 25-ти. Один пьет кофе, другой - водку. Тот, что пьет водку, говорит:

- Вот три соломинки от коктейля. Обычно берутся спички, но спичек нет. Можешь сложить двенадцать прямых углов?

- Сейчас смогу. Но ты рассказывай, Борис... >>>>

Полированные Поручни

Андрей Иванов (Фцук Хотьковский)

1

"...я Ей ничего не сказал. Не сказал, что люблю. Да и когда было сказать? В этом году я видел Ее всего два раза. Год так сложился. Весь год чайки клевали мое окно. Их манила веселая рыбка Кикивик. День за днем. Птицы плющили мягкие тела о стекло и крошили клювами древесину. Но тщетно, тщетно! Хозяйка пятилитровой банки из-под болгарских помидор, стоявшей на подоконнике, оставалась недоступной и безнаказанной. Слыша голодные крики чаек, веселая рыбка Кикивик, лишь щерила в усмешке шипастый рот. Резала плавниками мутную воду. Она была сыта. Что ей?

Пришла осень. Рама искрошилась, кончилась, сошла на нет. Стекла стали пугливо крениться. Я укрепил их пластилином. По утрам, когда солнце подтапливало липкую массу, я вылущивал из нее опавшие клювы и пускал в банку. Ах, как плясала и кружилась Кикивик! Что за кренделя, что за выкрутасы представляла она! В целом свете не было подобной резвуньи. И я улыбался, глядя на рыбку, забывая на миг о любимой. Но только на миг.

Первый раз я увидел Ее весной. Большое фото в газете. Четвертая полоса. Есть такая газета на желтой бумаге. Шуточки, басенки и Она. Милая моя, в мышиной шапочке. А я и не специально. Я и не знал. Думаю, завтра четверг. Рыбный день. Купил мойвочки. Несу в газетке. Бумага промокла сразу, всю дорогу холодной капелькой сочилась. Дома кулек развернул, газетку разгладил, а там Она улыбается, из-под хвостика. Я закипел весь. Аритмия за сердце - цап! Носом вдохнул и лицом в кулек. Хвостики рыбьи зацеловал. Фотографию губами до ниточек измусолил. От счастия устал и уснул. Всю ночь с губ чешуйки сжевывал. Море снилось и Она в нем. Дельфинчик мой. >>>>

Лель

Наталья Потемкина

I.

Я даже не знаю, как сказать… дело в том… что… Я отрезала Люське голову. Кухонным ножом. Да. Вот так. Я от себя такого не ожидала, честно говоря. Каким-то странным образом все случилось. Но случилось - и случилось. Не знаю, может, теперь меня будут судить. Даже скорее всего. То есть тут даже доказывать ничего не надо. Кроме меня, подозреваемых не будет, точно говорю. Мы же с Люськой у всех на глазах ушли с пляжа к ней домой. Вдвоем. В доме никого не было, кроме нас. И она заперла дверь изнутри… таким большим ключом. Так что алиби никакого. В принципе.

Это как-то так…произошло, в общем, сейчас я даже почти спокойна. Мне… необыкновенно удивительно ощущать себя столь спокойной.

Мы пришли к ней домой, приняли душ, чтобы смыть с себя песок и морскую соль, она выдала мне купальный халат и полотенце… я сложила свою одежду аккуратно на стул. >>>>

Почтальонка

Алексей Колмогоров

В детстве она хотела стать проводницей. Не стюардессой, а именно проводницей, хотя на поезде никогда не ездила, да и на самолете не летала. Когда бывала в райцентре, всегда ходила на станцию смотреть, как прибывают поезда, как проводницы в голубых пилотках выходят на перрон и с неприступным видом лузгают семечки у своих вагонов. А когда состав трогается, стоят на подножках с флажками в руках. >>>>

Маргинальные узоры

Eugen Maul

Деревенские будни

Сидим – тужим, в тужурку закутались, в тулуп глядим, а чё толку?! Где нам деревенским за конями угнаться? Блохи не кусают, да и зубы, того и гляди, выпрямятся. Вот токмо желудёвые холмы опустели, да чё говорить… Идут порой, глядят, а чаво глядят – хто их знает?! Забродила в бочке медовуха, да на корню и засохла. Всё гайки пересыпаем из мешка в мешок, того и гляди грачи все валенки слопают. >>>>

Бабушка-Голем

Надежда Горлова

Мне снилась ночная Прага, она была такой, какой каждый из нас, кому слова "Старый Город" что-нибудь да говорят, представит ее себе. Я знала: Голем вернулся. Я бегала по улицам в надежде встретить его. Только что прошел дождь, "мокрые карнизы блестят как сабли", – так я думала во сне. Впереди мелькнуло желтое, явно мягкое, словно сделанное из теста тело. Я удивилась тому, как быстро оно передвигается, и срезала путь, пробежав каким-то узким закоулком. Голем вынырнул из арки прямо передо мной: это была моя 90-летняя, абсолютно нагая бабушка.

Я хожу за сумасшедшей старухой. Она – моя родная бабушка. В ее квартире пахнет застоявшимся временем, то есть Стигийским болотом. Это хуже, чем запах старого ночного горшка. Сколько ни проветривай – едва пройдет дождь или помоют полы – вековые шкафы снова начинают источать затхлый запах гниющего гроба. >>>>

Колба и нож

Андрей Иванов (Фцук Хотьковский)

Валя Колбышев шагал по улице «Ухтомских мелиораторов», как может шагать майский человек, обремененный лишь однообразием хорошего настроения. Валя, несмотря на женское имя, шагал по мужски, как ему казалось по морскому, то бишь - голова движется напористо и целеустремленно, взрезая курс, а все остальное вальяжно подволакивается вслед, подвиливая в такт воображаемой качке. И любой, глядя как он идет, непременно сказал бы - вот это есть уверенный в своей судьбе юноша, если и воровавший ночью яблоки в совхозном саду, то делавший это успешно и ненаказуемо. >>>>

MEMOIR’Ы

Валерий Бондаренко (cyberbond)

Однажды (это было уже на том свете) ко мне обратился пускай даже и Тенн Уильямс, и он сказал: «А почему бы тебе самому не написать мемуары? Пока еще что-то помнишь, но уже что-то нажил, — самое время…» Машинально я покраснел и ничего не ответил. А потом вдруг подумал: «И чего это я краснею-то все, дурак?»
Сел за комп, сипло ныла под боком толстая Fitzджералд, — я и начал.

*

Я родился в приличной семье, и это сразу стало моим проклятьем. Я помню, как papa мыл меня или растирал после мытья, и я чувствовал, какие у меня кривые, но довольно толстые, резвые ножки. Ходить я еще не умел, однако сучил ими уже от души, конечно. Они, наверное, тогда были все в перетяжечках, — пяточки мягонькие, как губы. Если бы меня выпороли тогда, то сразу поставили бы на место. Но не поставили, а положили на мохнатую махровую простыню и забавлялись мною ласково, беспорочно. >>>>

СНЯТЬ НЕЛЬЗЯ ВОСКРЕСИТЬ. Рассказ о Чечне 1995 года.

Анатолий Хулин

Мой приятель Макс Шведов, известный наш стрингер, не так давно застрелился. Причем 8 марта. Он установил свой супер-штатив в арендованной под фотостудию однокомнатной квартире рядом с метро "Университет", выбрал лучшую цветную широкоформатную пленку, и запрограммировал неизменный "Кэнон" на автоматическую съемку - двадцать кадров с разницей в одну секунду...

Обнаружилось все быстро. Фотостудия была, естественно, не Макса - он работал только по "горячим точкам". Ключи взял у одного рекламщика знакомого. Все бесплатно. Вот рекламщика-то подставил! Тот пришел, увидел, милицию вызвал - а те его в наручники, как подозреваемого. У Макса в крови обнаружили алкоголь в серьезных количествах. Но, говорят, был не пьян в момент смерти, скорее с похмелья. Оперативники не сразу догадались, что Макс снимал себя, когда себя убивал. Даже фотограф с Петровки - он, может, по-своему и профессионал, а все-таки не сразу понял, что "Кэнон" все знает. Пистолет - "Глок", с глушителем, - абсолютно "чистый", нигде не проходил. И Макс абсолютно чистый - в белой рубашке, галстуке, свежепостриженный, в светлых брюках. Установил штатив, поставил стул, сзади, светлым фоном, голая побеленная стена. "Юпитеры" не расставил. Обошелся вспышкой. И, раз - мозги во все стороны! А "Кэнон" аккомпаниментом щелкал двадцать раз... >>>>

Счастливчик Лёва

Аркадий Щерба

…- Меня евреи в психушку положили, - жаловался он, перебирая пальцами клавиши аккордеона. Он своеобразно играл на аккордеоне. Его игре удивлялись не только навещавшие пациентов иерусалимского приюта душевнобольных, но и даже медперсонал.

Он импровизировал как-то по-своему, по своей странной схеме, из-за которой музыка, неистово вылетающая из-под его пальцев, казалось, тоже сходила с ума. Только последовательно, с нарастанием, не так, как это произошло полтора десятка лет назад с мозгами ее исполнителя. А до этого к нему обращались больше, как «Лев», а не «Лева» или совсем жалеючи - «Левушка».

Он жил с родителями в нижневолжской глубинке, и, будучи почти состоявшимся физиком-теоретиком, работал в малоизвестном, но достаточно «серьезном» институте. Вернее сказать – только начинал работать в институте, о котором так долго мечтал, даже приглядел себе одну студенточку, а тут нате вам – взял да и сошел с ума. >>>>