Я сидела на скамейке на ж/д платформе станции Океанская и размышляла, дала б я Пушкину или нет. С одной стороны, вроде все давали, с другой – западло: все ж давали. Вот опоздала я на электричку, луна в небе – может, повыть? – а тут бы сейчас А.С.: здравствуйте, мадмуазель, пойдёмте вставим в вас часть меня. Пошла бы? Сижу и думаю: поскакала бы вприпрыжку. Даже вот в эти кусты согласилась бы залезть, если, конечно, там не сильно насрано.
Он появился на третий день, сразу после полудня: расплывающаяся в горячем воздухе строчка цветной пыли. Как потом оказалось, шел он черт знает откуда черт знает куда, и такая исключительная осведомленность рогатого объяснялась весьма незатейливо: путник приходился ему племянником. А всем известно – племянники и человеческого-то роду – люди шальные и темные. Этот же мог состязаться с собственным дядей: нечисть рядом с ним пускала белый песок на раздувах зыбью и буйствовала почем зря.
Поначалу, обернутый дрожащим от жара воздухом и ведьмиными рыжими космами, нежданный гость привиделся издали поселянам исполином абсолютно звериного облика. А потом оказался обычным бродягой.
У слесаря Ермакова отсыпной.
Отоспаться он смог до половины восьмого.
Разбуженный методичным галечным шорохом из открытой форточки и запахом вареной капусты из кухни, Ермаков потянулся к табуретке, стоящей рядом с кроватью навроде тумбочки. «Тумбочка» традиционно вмещала на себе мятую пачку «Прибоя», спички и оловянную плошку-пепельницу. Вытряхнув пуржащую табачными крошками папиросину и замяв девственный бумажный мундштук в нужных для зубов и пальцев местах, Ермаков в бычьей задумчивости посидел на краю кровати. Шорох за окном был жив и назойлив.
Карой – узкий черно-белый человек, очень острый, словно упакованный сам в себя. Обычно кости спрятаны под мышцами, кожей – какой уж придется: светящейся, обветренной, морщинистой… А здесь – наоборот: кажется, что все мягкое – внутри, выглядывает при ходьбе из-за костяного каркаса, но не более. Карой был бы похож на нарисованную угольком фигурку, если бы не необходимость изредка есть, находить себе новую одежду и всю жизнь расписываться одним именем. Угольные человечки все-таки выше этого.
Лет ему ни много, ни мало. Никто просто не знает: сколько. Каждый вечер он появляется на восточной трассе: хорошо, если к полуночи ему удастся дойти до своего дома, который на самом деле ему не принадлежит.
Вот по Карою побежали строчки дождя – тот же уголек, только полегче. Или нет: как уж получится. Дрогнет рука, и надвигающаяся ночь порвется надвое кляксой – такой же острой, как и сам Карой.
Он всегда покрыт летней пылью: она так и пахнет – июнем, жарким асфальтом и горячими камнями; прозрачная, но тяжелая. И чем темнее становится вокруг, тем легче ее увидеть: белесый налет на волосах и одежде. Очень похоже на цвет поездов дальнего следования со стажем или на следы испарившейся морской воды.
Тысячи голубей взмыли в небо шестого августа.
Двести тридцать тысяч людей замерли вспышкой света - божественная десница коснулась их.
Сэй слушала радио, когда ее руки перестали вышивать, голоса воззвали сверху сбросить - потом сойдет с ума, в голове его вспыхнет огненный шар - тысячи детей с большими глазами стали ангелами, бабочками с обгоревшими крыльями. Вода в реке закипела - Сэй приступила к чайной церемонии.
Плоть разлагалась на глазах, источая дух. Во многих местах руки Сэй, словно бледные кисти художника над холстом, двигались от тела отдельно - пассы в воздухе, смеси раскаленных газов, - атмосфере печи, у которой сталевар в шерстяной фуфайке замер неподвижно у открытой двери. Вспенилось время, части его пошли вспять, разрушились, и пространство в этих местах, обезумев, продолжало разрываться, уничтожая самое себя. Слезы Сэй улетали вверх, ее тело парило, как весенняя земля, испарялось, источая жизнь непрожитых лет - он сойдет с ума, оказавшись на мгновение почти богом, судьбой, кармой для двухсот тридцати тысяч, принявших смерть с улыбкой.
Надя заботливо поправила сбившуюся набок кровати бабушку и, как бы, между делом заметила:
- Вот и бабушка наша – того же мнения…
Николай раздраженно дернул с ноги неподатливый сапог, но толстый вязанный носок намертво присосался к стельке. Николай оголтело вытаращился на кухонный стол с дымящийся сковородкой жаренной картохи. Еще раз отчаянно рванул с ноги заляпанную осенней грязью резину и бессильно всхлипнул.
- …совсем уже всю совесть свою потеряли, - продолжала Надя, нарезая хлеб толстыми, неровными ломтями.
Прочно расставив ноги в стороны она стояла напротив Николая. Одной рукой Надя прижимала буханку к своей твердой груди, скованной ситцевым бюстгальтером, рельефно выделявшимся под домашним халатом. А другой вонзала в позавчерашнюю хлебную мякоть кухонный нож, потупевший за долгие годы безжалостного использования.– И на что им, спрашивается, второй телевизир-то нужен? И по первому-то ничего не показывают, так они – давай – второй купи! Совсем уже поохренювали от своего богатства!
